Книги о Владимире Ивасюке и песенники

Жизнь и смерть Владимира Ивасюка

О временах, о событиях и о себе

27 сентября 1992 года. Санаторий «Карпаты».

Прекрасный замок австрийского графа Шенборна и не менее оригинальный по архитектурному стилю первый спальный корпус, построенный уже в наше время: уютные двух- и одноместные номера с душем и большой лоджией, прекрасные холлы на этажах, которые можно с полным правом назвать видео- или телесалонами — каждый смотрит ту программу, которая его интересует (для этого расписано — какой этаж какую именно программу принимает). И вот тут, в холлах, внезапно задумываешься: сколько же на стенах крови! Это впечатление усиливается и в зале столовой: в произведениях художников, гончаров и ткачих — картинах, гобеленах, керамике — преобладают красные цвета. Вот, например, картина в столовой на втором этаже. Тема — встреча овчаров, возвращающихся с равнины. Но фон же, одежда, лица — красные, словно сбагренные кровью… А где же сугубо закарпатские цвета? Сиреневый, зеленый, белый, золотистый, голубой, васильковый?

Следовательно, задумываюсь над методом социалистического реализма, отеоретизированным Максимом Горьким и воплощенном в жизнь идеологами компартии. Наверное, даже не подозревая того, не осознавая даже, приверженцы соцреализма (проводником его была компартия!) создали в искусстве целую эпоху, сбагренную кровью. Представим себе на мгновение, что все произведения периода социалистического реализма, то есть периода насильственного вмешательства в творчество художников, собраны в одном зале… Туда же страшно будет зайти! Ведь везде будет превалировать красное — на ковре под ногами, на гобелене, на картине, в конце концов, на писанке, на чашке кофе, на доске для шинковки лука… В свое время в Петриковке на Днепропетровщине практически не использовали в росписи красные цвета. Но за годы компартийно-советской власти красно-кровавое вытеснило из росписи все другие цвета радуги.

Удивляюсь — как это тогдашнее руководство санатория «не удосужилось» соорудить на территории бывшего графского охотничьего дома памятник Ленину. Вон там, скажем, перед парадным подъездом, где когда-то останавливались фаэтоны. А чего же…

Впрочем, беспокоит меня другое. Снимая компартийного идола (и целиком, по-моему, справедливо) — украинцы начали повсеместно ставить на пьедесталы памятники на самом деле народному поэту Тарасу Шевченко. То есть из одной крайности бросились в другую. Мне приходилось видеть памятники Кобзарю во многих городах и селах. Я абсолютно против таких памятников, ведь они не имеют художественной ценности, они не оригинальные… И пусть не возмущаются украинофобы (я — тоже в их числе), но выскажу свое утверждение: ставить памятники Тарасу Шевченко нужно хотя бы такие, как в Львове. Если же они посредственные — не стоит оскорблять поэта, который посредственности при жизни не терпел.

Каждая эпоха оставляет после себя произведения искусства, по которым последующие поколения судят о сути и существе этой эпохи. Эпоха компартийного правления оставила после себя искусство кровавое. В нем, искусстве времен компартийного господства, проявилась суть и существо этой власти. Но любой отдельно взятый человек, вопреки всем притеснениям с бока любых правящих кругов, оставляет после себя свой неповторимый след в этой эпохе: архитектурный шедевр, скажем, посаженный парк или сад, книгу или картину, а самое главное — детей, которые не только лишь наследуют, а и продолжают дело родителей.

Если взглянуть сбоку на семью Ивасюков, то, соглашаясь с отцом Михаилом Григорьевичем, должен признать: самым лучшим произведением писателя был все же не роман и не повесть, а собственный сын.

К сожалению, был…

Сегодня ему бы исполнилось 45 лет. Почти четырнадцать из них его среди нас уже нет.

Слышу — раздаются из танцевального зала звуки его волшебной «Червоной руты». Это музыканты и певцы Виктор Чобалько, Анатолий Багир и Иван Якоб исполняют чей-то заказ. А так вспоминаю случайную встречу с Владимиром Ивасюком в ресторане «Метро» в Киеве, на Хрещатике. Слушая музыку, Володя говорил:

— Играть танцы — это архисложное дело. И я удивляюсь тем недалеким людям, а также музыкальным критикам, которые называют «парней из ресторана» оскорбительно — «лабухами» или гастарбайтерами. Музыканты из ресторана должны быть профессионалами высшего класса. Ведь им часто-густо приходится исполнять заказы, а поэтому играть «как битлз», как троистые музыканты, как симфоджаз-ансамбль. А песни? Один просит исполнить мелодию 30-х годов, другой — времен Великой отечественной войны, третий — грузин, армянин, молдаванин или россиянин — свою национальную песню. И нужно немедленно переключиться, чтобы исполнить заказ, исполнить его без фальши, с душой.

Идя к танцевальному залу, встречаю Степана, чернорабочего-чернобыльца, который живет ныне в Ужгороде (военкомат призвал на переподготовку, однако «кинул» в самый вихрь аварии, с тех пор сердце у Степана и «взбесилось», приковав еще не совсем в возрасте мужчину к кровати). Степан возвращается в спальный корпус. «Почему не там, на танцах?» — «Недавно отца похоронил…»

В зале звучит украинское народное произведение «Горела сосна». «Горела сосна-падала, под ней девушка стояла, под ней девушка стояла…» Льется-оповивает мелодия. Меня она словно обожгла. Почему-то представил тот бук (львовские журналисты однажды отвезли меня в Брюховичи и показали то драматическое дерево), под которым нашли мертвого Ивасюка.

Володя, зачем же ты выбрал именно бук? Потому, что сам — буковинец, а, значит, пытался, чтобы в последний миг — перед слиянием с Космосом! — прислониться к дереву, давшему название краю, где ты родился и вырос! А если ты не сам, а кто-то (и до сих пор неизвестный) выбрал это дерево? Получается, он специально выбрал бук: буковинец (он зло радовался!), то на буке и конец наступит! А под буком тем — портфель твой, Володя, куда ты положил ноты (где они? чьи хищные и грязные руки собрали их и, возможно, выбросили?), а рядом — плащ, аккуратно сложенный. Нет, не ты его, тот плащ, сложил — все же, кто писал о тебе воспоминания, утверждают: ты «влетал» в комнату или аудиторию, резким движением скидывал плащ или куртку и бросал их (не складывая, как это зафиксировано на посмертных фото) или на стул, или на диван, или на кровать… Кто же так аккуратно сложил одежду?

А в кармане у тебя, Володя, была пачка «Космоса». Шесть сигарет осталось в коробке. Седьмую, говорят люди — счастливую, — ты закурил в последний миг? Словно причастие перед отходом в Космос, словно вздох последней грязью перед выходом в вечность. Но… Где брал ты, Володя, кто подносил тебе огонь? Ведь ни спичек, ни зажигалки в карманах твоих не выявили криминалисты… Кто же, Володя, давал тебе последний в жизни твоей огонь, забрав вместо того твою жизнь?

Раздумывая так, вижу фото, сделанные уравновешенными парнями (и не такого насмотрелись!), которые «натаптывали» следственное дело №270. Ты, Володя, полувисишь-полустоишь на и возле семнадцатиметрового бука… Те фото — уже показания, документы. Документы следствия…

Вот когда отлупила бумерангом та справка о болезни. Вот какой ценой — следствие признает его самоубийцей! — заплатил Владимир Ивасюк за возможность получить классическое композиторское образование.

Если бы то было знать…

Санаторий «Карпаты», корпус первый, комната 713.